Редакция ИА PrimaMedia в рубрике PrimaMedia.Книги публикует монографию китайского исследователя, пишущего на русском языке, Фэн Ишаня о дальневосточного и харбинского поэта Алексея Ачаира.
В статье исследуется образ Родины в художественном мире Алексея Ачаира (1896–1960) — представителя старшего по-коления дальневосточных эмигрантов, русского секретаря ХСМЛ, руководителя литературно-художественного объедине-ния "Чураевка". Его художественный мир вместил в себя присущие русской эмиграции коннотации, связанные с представ-лениями о Родине как мифологизированном пространстве территориально единой "Русской земли" и богом хранимой "Вселенской Руси", как великой в прошлом Империи (Великой Руси). Особенности этнической картины мира Ачаира опре-делили приоритетное место в его поэтической картине мира ключевого образа "Родная Сибирь" и связанных с ним художе-ственных коннотаций, вместивших все перечисленные выше образы.
Художественная картина мира (художественный мир) того или иного автора в явной и неявной форме вбирает особенности языковой и этнической картин мира. Как пишет А.А. Забияко, детально исследо-вавшая механизм порождения художественного ми-ра поэтов на основе художественной образности, "…вначале первичные данные, воспринимаемые органами чувств, перекодируются в сознании по-средством языкового наименования, затем в процес-се художественного творчества осуществляется их образное претворение в соответствии с тем, в каких категориях поэт видит мир, что является доминан-той его мировосприятия" [7: с. 21]. Представления, формирующие языковую картину мира, входят в язык в неявном виде. Человек, используя слова с неявными смыслами, воспринимает и образ мира, заложенный в них, сам того не осознавая [16]. Язы-ковое сознание (языковая картина мира) каждого человека определяется, как известно, этнической картиной мира [16]. В семантике языковых единиц заключаются представления о мире, свойственные носителям языка и культуры. Такие единицы А.Д. Шмелев называет ключевыми [24].
Родина — ключевое понятие в русской языковой картине мира, являющееся также базовым в этни-ческой картине мира, "средоточием национального самосознания" [11: с. 237]. Особенно остро чувство Родины просыпается в русском человеке в момент великих потрясений, когда он вынужденно осозна-ет свою принадлежность к этнической общности русских людей [20]. Как отмечает Т.Г. Стефаненко, "…всегда остаются слои культуры, позволяющие осознавать свою принадлежность к этнической общности: язык, религия, миф об общих предках историческая память, богатая подвигами героев или общими страданиями" [20: с. 18]. В такой си-туации человек особенно остро ощущает свою на-циональную идентичность, разделение окружаю-щего мира на "свое" и "чужое". Потому не удиви-тельно, что представления о Родине становятся ба-зовыми при формировании художественного мира авторов-эмигрантов, утративших родную землю и остро переживающих эту потерю.
В XX в. революционные события 1917 г. привели к формированию одного из русских анклавов на бескрайних просторах рассеяния русских бежен-цев — восточной эмиграции. Бывшие граждане Рос-сийской империи самых разных национальностей бежали от Гражданской войны, часть из них оказа-лись в Харбине, городе на линии КВЖД, русском городе в самом центре тогдашней Северной Мань-чжурии. Русские селились на линии КВЖД — линии отчуждения, и считали ее своей территорией, посте-пенно обустраивая ее согласно русским традициям, по русскому образцу. После революции и пораже-ния Белого движения на Дальнем Востоке, как отме-чает А.П. Забияко, "…выходцы из России оказались все вместе на чужбине и в близком взаимодействии с народом, культурой и политической системой, о ко-торых они имели чаще всего самое отдалённое пред-ставление и с которыми никогда не имели опыта от-ношений" [10: с. 7]. Как центр восточного зарубежья Харбин сформировался "на границе миров — России и Китая, прошлого и настоящего, эмиграции и мет-рополии" [6: с. 3]. В условиях тесного сосущество-вания в пределах российского анклава на китайской территории русские, украинцы, евреи, армяне, поля-ки, грузины, осетины вырабатывали свои стратегии этнического поведения [10: с. 6]. При этом оппози-ция "своего" и "чужого" пространства разрешается в этническом сознании практически всех беженцев путём принятия русскости и русского языка как за-лога единства и решительного овладения "чужим" пространством [10: с. 8].
Русские эмигранты создали жизнеспособную диаспору в Китае, сохраняя свою этническую иден-тичность, но, как отмечает А.П. Забияко, "…су-ществование диаспоры чревато двойственностью причастности к двум культурам. В этом измерении своего бытия диаспоры представляют собой один из вариантов фронтирного существования, т.е. су-ществования в условиях порубежья, на стыке сво-его и чужого" [12: с. 5]. А.А. Забияко пишет об особой ситуации безвре-менья, характеризующей сознание русских эмигран-тов в Харбине: не стало той России, в которой жили русские люди, изменились порядки, реалии жизни. Но Харбин — город, куда бежали эмигранты, не изме-нился, что создало иллюзию, кажущуюся реальность, в которой Россия осталась прежней [5: с. 150]. Общая историческая память людей, образую-щих диаспору, содержит память о "духовной роди-не" и "исходе" из неё. Такая историческая память формирует патриотизм как любовь к стране исхода, особое чувство родины [10: с. 14].
Утраченная родина — ключевая тема для всех русских эмигрантов, причем как для тех, кто родил-ся в России, так и для тех, кто уже родился в Китае. Для старшего поколения, родившегося в России и покинувшего ее, чувство родины связывалось не только с местом рождения, географической принад-лежностью, но и представлениями о покинутом до-ме, о прошлом величии Российской империи, с гор-достью за историческое прошлое Родины. Сожале-ние, горе, обида, печаль, тоска, а главное — любовь к России — все это нашло яркое отражение в творчест-ве русских дальневосточных беженцев [5].
Один из самых ярких представителей поэтов-эмигрантов старшего поколения Алексей Алексее-вич Ачаир — самобытный оригинальный поэт, внесший значительный вклад в литературу дальне-восточной эмиграции.
Алексей Алексеевич Ачаир (Грызов) родился в семье потомственного казака, полковника Сибир-ского казачьего войска. Местом рождения стала станица Ачаир под Омском. Название малой роди-ны впоследствии стало псевдонимом поэта и во многом определило его творческую направлен-ность [3].
Алексей Ачаир не принял революцию, пройдя через массу испытаний — контузию, болезни, Граж-данскую войну, Ледяной поход, — в 1922 г., после того, как Владивосток заняли красные, он пешком дошел до Кореи, затем оказался в Китае, в Харбине — городе, приютившем многих беженцев из Рос-сийской империи. Здесь Ачаир стал активно разви-вать литературные таланты и культурную жизнь русской молодежи [4].
Детство и юность, проведенные на Алтае — в ре-гионе, где исторически переплелись судьбы разных народов, языков, культур, — определили особенно-сти этнической картины мира поэта и его полити-ческие ориентации [9]. Ачаир мечтал о том, что когда-нибудь Сибирь сможет стать отдельным ре-гионом, где богатство природных недр, простран-ственная протяженность органично переплетутся с творческим потенциалом лучших представителей населяющих Сибирь этносов [9].
Значимой вехой в постижении искусства и ду-ховных основ стало для Ачаира учение Николая Рериха — художника, эмигранта и философа. Ачаи-ру были близки идеи Живой Этики — духовного пути совершенствования через искусство, расши-рение границ познания, что и отразилось в его про-изведениях [3]. Рерихианство также повлияло на концепцию образа родины в мире поэта.
В 1923 г. Ачаир стал руководителем "Христиан-ского союза молодых людей в Харбине", а также ос-нователем и вдохновителем литературно-художест-венного кружка "Молодая Чураевка", с 1926 г. — ре-дактором газеты "Чураевка". Это объединение ста-ло оплотом развития русской культуры и литерату-ры в Харбине [19]. В своей "Чураевке", названной так вослед идеям Г. Гребенщикова — автора "Брать-ев Чураевых", создателя одноименной русской де-ревни в Америке, ученика Рериха, — Ачаир мечтал воплотить все свои религиозно-философские и пат-риотические устремления.
Ачаир писал стихи, пробовал себя в разных жанрах и формах. На поэтическое мировидение Ачаира оказало влияние творчество поэтов Сереб-ряного века, а именно Н.С. Гумилева, С.А. Есени-на, А. Блока, А. Ахматовой и других поэтов [9]. Не имея возможности посещать литературные салоны Москвы и Санкт-Петербурга, Ачаир вобрал эстети-ку поэтов-модернистов, но наполнил свои тексты собственной органикой — ощущениями казака-белопоходника, выросшего в Сибири и имеющего свое представление о судьбе России.
Творчество А.А. Ачаира дает богатый материал для понимания различных коннотаций образа Роди-ны в художественном сознании дальневосточных эмигрантов старшего поколения. Он создавал в про-изведениях свое мифологическое пространство — Россию, оставшуюся в душе и воплощенную в хар-бинской лирике. Поэтом было написано 5 книг: "Первая" (Харбин, 1925); "Лаконизмы" (Харбин, 1937); "Полынь и солнце" (Харбин, 1938); "Тропы" (Харбин, 1939); "Под золотым небом" (Харбин, 1943), также Ачаир много печатался в журналах, общих сборниках [9].
В сознании многих эмигрантов и более поздних читателей Алексей Ачаир ассоциируется с сакра-ментальной фразой, ставшей девизом русского бе-женства в его отношении к Родине:
Не согнула судьба нас, не выгнула,
Хоть пригнула до самой земли.
А за то, что нас Родина выгнала –
Мы по свету ее разнесли
"По странам рассеяния" [Первая, 1925] [2]
Образ Родины представляется ключевым в ху-дожественном мире Ачаира — 419 стихотворений, составляющих его книги, содержат 75 разнообраз-ных коннотаций: Родина, Россия (милая, родная), Сибирь (моя, милая), Русь (Вселенская, Великая, Древняя), земля (моя, родная, холодная, милая, до-рогая), родной край, родной дом; моя страна; от-чизна // чужбина и др. [22].
Выделенные образы-концепты создают не-сколько семантических групп, особым образом ха-рактеризующих модели исторической памяти рус-ских эмигрантов в целом, и индивидуальную кар-тину мира Алексея Ачаира в частности.
1. Утраченная Родина не только как конкретное историческое, хронологическое и территориально закрепленное понятие, но как обобщенный и мифо-логизированный образ "Русской земли". Именно такое понимание образа Родины характеризует ранние этапы формирования этнического сознания русских, очевидно, актуализированные в эмигра-ции в сознании поэтов старшего поколения.
Россия для Ачаира — утраченная Родина, жизнь в эмиграции наложила на его чувства к России осо-бые оттенки: ностальгии, грусти, тоски, при этом возвеличивание Родины — создание некоего мифи-ческого образа. В эту группу входят образы-понятия "Россия", "Родина", "моя страна", "от-чизна// чужбина", "родная земля", "наша земля".
Он напрямую обращается к Родине:
Прекраснейшую изо всех даров,
из всех красот и мифов небывалых...
О, Родина, виденьем у дорог
встающая на снежных перевалах!
"Дары вершин" [Полынь и солнце, 1935] [2]
Не случайно отношение к Родине перекликается с отношением к возлюбленной: с любовью, трепе-том, восхищением.
Как этот, еле уловимый
осенний запах русских трав...
Как будто встретиться с любимой,
перед которой был неправ.
"Родные травы" [Полынь и солнце, 1934] [2]
Любовь у Ачаира горчит, она наполнена сожа-лением, горечью расставания, невозможностью забыть. Его любовь оставляет ощущение печали и грусти. Лирика Ачаира о Родине рассказывает о несбыточных надеждах, тоске и грустной любви:
Оттого и молчит, что понять,
как питаются телом и кровью, –
это значит — Россию обнять
с небывалой и грустной любовью!
"Чаша неба" [Рубеж, 1929, № 52] [2]
Чувство утраты такой важной части человече-ской жизни, как Родина, приводит лирического ге-роя Ачаира к рассуждениям о чужой России — со-ветской. Эта чужая Россия не приняла его, он под-черкивает разницу между двумя "родинами".
Именно в такой ситуации Китай стал для Ачаи-ра новой Родиной, которую он приветствует как новый этап жизни.
Привет наш Востоку! Привет наш восходам ян-тарным!
Теперь мы в России, и каждый — хотел и достиг
желанной победы... И сорван листок календарный.
Харбинское время — сверкающей юности миг.
"Когда-нибудь..." [Сборник А.Т. Тарам, А.Ф. Не-дельского, В.В. Белоусовой,1922–1942] [2]
В то же время чужбина — это эмиграция, которая тяготит и даже кажется сном, навеянным миражом. Стихотворения "Халло, Иркутск" (1928), "Эмиг-рантка" (1933), "Как и прежде" (1933), "Ноктюрн" (1940) показывают эмигрантский быт как суровую реальность Китая, а удел эмигрантов — лишь меч-тать о возвращении назад, в былую Россию:
Суровые лица
со мной и бездушные боги.
Ты — в шумной столице
встаешь на вечерней заре.
Мы Бога просили –
(Как горестно быть одиноким!)
о милой России,
о встрече на нашей земле
"Как и прежде" [Тропы, 1933] [2]
Автор подчеркивает, что верность "Русской земле" дает силы выстоять среди невзгод, надежда помогает не опускать руки, верить в будущее своей страны.
Но, верностью нашей хранимо,
когда мы брести не могли,
пред нами сияло незримо
величие Русской земли.
"За рубежом" [Рубеж, 1941, № 16] [2]
В образе "Русской земли" А. Ачаир выражает свою органическую связь с древними представле-ниями наших предков, мифологизирующих свои представления о родине [11: с. 243].
Как подчеркивает А.П. Забияко, "…главным в мифологическом образе Русской земли была не ее территориальная и историческая определенность, но качественные характеристики — правильная по понятиям мифологического мышления устроен-ность, религиозная праведность, божественное присутствие и попечительство, чистота, "свет-лость"" [11: с. 245]. Эти представления обусловли-вают появление религиозных коннотаций в образе-концепте "Русская земля" и рождение группы об-разов со значением святости, приписываемых Рус-ской земле — "Святая Русь".
2. Родина — "Святая Русь"; в эту группу входят понятия "Русь", "Вселенская Русь", объединенные общим значением религиозно-философского харак-тера. "Святая Русь" — важный образ в этнической картине мира русского человека [11: с. 245–251]. В годы средневековой раздробленности "образ Ру-си отстрадавшей и готовой еще пострадать во славу Божию выступал необходимой предпосылкой раз-вития идеи святости Руси" [11: с. 248].
Религиозный контекст так или иначе проявляет-ся в стихотворениях Ачаира о Родине. Он обраща-ется к истории Древней Руси, пытается осмыслить настоящее своей Родины сквозь призму становле-ния российской государственности:
Люблю Руси старинный вид,
боярских шапок мех и бархат.
Все в них о славе говорит
величественного монарха.
"В ночном трамвае" [Под золотым небом, 1942] [2]
На примере реализации мифологемы "Святая Русь" в лирике Ачаира мы можем проследить вклю-чение механизмов мифологизирования истории в сознании эмигрантов. Ачаиру импонирует религиоз-но-мифологический образ Святой Руси, "выражав-ший глубоко религиозное отношение русского чело-века к Русской земле", в критические для русского народа моменты истории принимавшей облик "муче-ницы в святом венце страданий или твердыни святой веры в сиянии славы" [11: с. 251]. В процессе мифо-логизирования Руси и идеи ее святости Ачаир апел-лирует к личностям, несущим это качество. Как и в стародавние времена, носителями святости выступа-ют религиозные подвижники:
Невиданное зрелище творилось:
пред юношей-священником, рыдая,
весь мир лежал, вся наша Русь святая,
религии ее и племена.
"Священник" [Полынь и солнце, 1934] [2]
Но лирический герой Ачаира и сам не лишен этого подвижнического и пастырского порыва. Как руководитель молодого поколения поэт считает своим долгом донести до молодежи священное чувство гордости и любви к истории Родины, го-товности защищать родную землю. Чаще всего он обращается к будущему — молодому поколению русских ребят. Оттого религиозный посыл лирики Ачаира, посвященной Древней Руси, обусловлива-ет ее назидательный характер.
Учи, родной! От князя Святослава
пройди всю Русь, сравни, что нынче есть.
Я знаю, путь твой — мужество и слава,
и выше: Бог, величие и честь.
"Урок истории" [Полынь и солнце, 1933] [2]
За годы эмиграции у Ачаира родился свой сын, подросли воспитанники "Чураевки" — те, кому он счи-тает своим долгом передать свое отношение к Родине:
И стоим мы здесь — русские оба –
в этот дивный, решающий миг.
Будь же верен России. До гроба.
Ты ведь молод, а я уж старик.
"Встреча в грозу" [Под золотым небом, 1941] [2]
В стихотворениях, посвященных русским праздникам, лирический герой обращается к дет-ским годам, когда вся семья и близкие собирались за одним столом — это самые теплые и дорогие вос-поминания о Руси:
О, дальнее детство!
О, близость любимых!
О, Русь дорогая!
"Пасха" [Полынь и солнце, 1936] [2]
Религиозно-философский характер раздумий ли-рического героя может передаваться через образы-детали, например, "колокольный звон". В стихотво-рении "Колокола в душе" колокольный звон — сим-вол духовной связи с родными традициями:
За дверью смутного "вчера"
Оставлен посох пилигрима.
О том поют колокола
Так полнозвучно и любимо...
О чем?.. О чем?.. Удар и звон...
Поют... Гудят... Гудите, пойте,
Всю землю, весь небесный склон－
Цветами радости укройте!
"Колокола в душе" [Первая, 1925] [2]
Новый год — праздник перемен, символ надеж-ды и изменений к лучшему, лирический герой об-ращается к Богу с пожеланием Руси новой жизни, с верой в лучшее, в перемены.
Дал бы Бог, чтоб стала жизнь иная!
Прочь, тоска, не время тешить грусть!
С новым годом, ты, моя родная,
нынче обездоленная Русь!..
"Новогодняя ночь" [Рубеж, 1939, № 1] [2]
В молитве о "Божьей стране" лирический герой искренен, его слова должны дойти до Бога, он гово-рит о самом сокровенном и дорогом — Родине— Руси.
Всею душой молюсь:
Господи! — наша Русь,
Божья страна.
Утром — в снопах лучей,
ночью огнем свечей
озарена...
"Радость" [Рубеж, 1941, № 17] [2]
Герой просит Бога сохранить Русь в своем при-зыве, молитве, просьбе. Это крик души, обращен-ный не только к Богу, но и к самой Родине, к будущему поколению.
Вся Русь одно. Отцы и дети...
В колосьях Русь... А степь звенит...
О, Боже, пусть же звоны эти
нам память в сердце сохранит.
"Степные звоны" [Под золотым небом, 1942] [2]
Стихотворения о Святой Руси присутствуют в творчестве Ачаира и в 30-е, и в 40-е гг., это — один из ключевых образов его творчества, тесно связан-ный с образами малой родины — Сибири. Сибир-ские казаки несли свою православную веру от по-коления к поколению. Эта вера помогала русским беженцам в эмиграции сохранить свою суть, свое духовное единство с Родиной. Не случайно в по-этической картине мира Ачаира мы наблюдаем четкое разделение концепта "Родина" на матери-альный мир, где символом Родины выступает горсть, комочки земли, и духовный, где Родину олицетворяет Бог, молитва.
3. "Родина" — Сибирь ("дорогая земля", "милая земля", "моя земля", "родной край", "родной дом", "родная земля").
Россия для Ачаира — это прежде всего его малая родина, Сибирь, ей посвящены строки стихотворе-ний "Сибирь", "Ангара", "Тайга", "На моей зем-ле", "Чаша неба" и т.д. Вдали от родной Сибири А. Ачаир продолжал жить и дышать ею. В письме Г.Д. Гребенщикову 28 марта 1927 г. он признается: "Мне не о чем думать, кроме Сибири" [18].
Именно Сибирь стала для Ачаира тем самым ку-сочком Родины, заполнившим его творчество моти-вами бескрайней земли, красоты и величия, а также отсылками к детству, к родным и близким, к истории России, ее прошлому, настоящему и будущему.
Сибирь для него — не просто образ родного села, дома, но и прообраз родной земли, всего того, из чего состоит любовь к Родине. Для Ачаира Сибирь — это отцовское наследство, которое нужно сохранить и приумножить, не растерять [3].
Святая Русь, Суровая Сибирь!
Так вот и все, что сохранилось с детства...
И от тебя, годов изгнанья пыль,
уберегу отцовское наследство.
"Сибирь" [Полынь и солнце, 1932] [2]
Как видно, "Святая Русь" связывается не только с расширительным образом утраченной большой Родины, с ее легендарными победами и свершения-ми, религиозной святостью. Либо, объединенные в перечислительной конструкции, эти образы-концеп-ты выражают аксиологические ориентиры поэта — и на религиозную святость Руси, и на конкретный уголок родной земли, где прошло его детство.
Сибирь — это детство поэта, босоногое, счастли-вое, беззаботное, наполненное смехом и счастьем. В нем нет тревог, в детских воспоминаниях лири-ческий герой ощущает свое родство с родиной. Детство для лирического героя — мечта, в которой хочется побывать снова, прикоснуться, почувство-вать свою страну через ощущения ребенка, еще не осложненные опытом жизни, раздумьями.
Снова я, как тогда, — ребенок,
и чудесна моя земля.
Точно свернутые знамена –
серебристые тополя.
И арыки щебечут звонко –
никому, а, быть может, мне:
— Хорошо побывать ребенком,
хоть в мечтах, да в своей стране!
"На моей земле" [Полынь и солнце, 1933] [2]
"Таежная, суровая Сибирь" вспоминается лириче-скому герою стихов через запахи цветов, снега, ощу-щения свежести, прохлады, вой ветра, звуки просы-пающегося утра, через виды озер, рек, гор, степей:
Цветов моей родины благоуханье,
прохлада и свежесть снегов.
Ты — горного озера утром дыханье,
ты — белая птица с него.
"Ангара" [Тропы,1934] [2]
Сибирь в стихах Ачаира предстает через образы сибирской природы: для лирического героя важна сама земля его родины, комочки почвы, хранящие метафизическую составляющую любви к России.
И вижу я... что же? –
что родину... Боже! –
имеет на свете любой.
И ценит, и нежит,
и реже, и реже
по-русски мне жизнь говорит.
И бьются в котомке немые обломки,
комочки родимой земли...
"Обретенная Русь" [Полынь и солнце,1931] [2]
Ачаир подчеркивает волшебную силу русской земли, как в русских былинах про богатырей, где горсть земли питала героя, давала ему силы на чуж-бине, помогала выстоять против полчищ врагов. Об-раз "родная земля" ("дорогая земля") выражает его отношение к Сибири как к тому первоисточнику, который поможет выстоять в эмиграции, не поте-рять себя, сохранить свою русскость под крышами фанз. Родная земля дает герою произведений Ачаира силу, стойкость, память и любовь.
А богатства, чем владеет свет,
что он жадно бережет и множит...
Знаешь, — нам родной земли привет –
горсть земли — милее и дороже!
"На Родине" [Рубеж, 1932, № 25] [2]
Сибирь — это нечто постоянное и неизменное, некая "константа, устойчивое внутреннее самочув-ствие, противостоящее жизненным тайфунам" [3]. Герой Ачаира признается ей в любви, считает сво-им настоящим домом, куда стремится его душа на чужбине. Оттого путешествие в тайгу, пусть мань-чжурскую, а не сибирскую, дает лирическому ге-рою Ачаира возможность почувствовать себя "словно на Родине":
В родной тайге ты — дома;
у впадины речной
под кровлей бурелома
ты — словно зверь ручной.
"Ночью в Тайге" [Рубеж, 1939, № 39] [2]
Символично, что лирический герой сравнивает себя со зверем: это парадоксальная отсылка к меч-таниям поэта-эмигранта о возвращении домой, в Сибирь. Таежного зверя практически невозможно приручить в неволе. Но "родная тайга" творит чу-деса даже с диким зверем:
И тогда, распластавшись по снегу,
я услышу, почувствую я.
Мне животному, мне человеку, –
быть с тобой, дорогая земля.
"Философия вечности" [Сборник А.Т. Тарам,
А.Ф. Недельского, В.В. Белоусовой, 1944] [2]
Стихотворения о Сибири пронизаны чувством патриотизма и гордости. Не случайно Ачаира на-зывают "казачьим поэтом" [9], эта тема проходит через все стихотворения писателя — в них вложена душа поэта-казака.
Поэт вспоминает славное казачье прошлое — ведь сибирские казаки всегда были опорой Россий-ской империи и великой силой. Они не сдавались, не предавали, служили своей Родине до конца с честью и верой, казак в русской традиции — неуст-рашим и непобедим.
Во имя правды, красоты и славы
мы слиты в сталь — в прапрадедовский меч.
В дни детских игр и в юности забавы –
куется он, чтоб Родину беречь.
Казачья правда, мужество и вольность –
девиз России в рыцарском гербе.
Вся наша жизнь — одной тебе достойной,
и наша честь, Империя, — тебе"
"Казаки империи" [Под золотым небом, 1940] [2]
Таким образом, Сибирь — это целый мир, вклю-чающий прошлое: историю великой Империи, ка-зачью славу и доблесть дедов и отцов, и детские мечты; и настоящее: красоты таежной земли, кото-рая излечит душу и даст силу, и родной дом. Этот мир для Ачаира живой, дышащий, это мир его ду-ши и жизни, лирический герой слит с этим миром нераздельно, их связь не могут разорвать ни война, ни эмиграция.
Очевидно, мечты о возможности реализовать идеи "сибирского регионализма" Ачаир долгое время воспринимал как возможность "нести Рос-сию" по странам и континентам.
Мы кинуты жизнью по целому миру
России нести лучезарное имя, –
мы, дети Сибири, мы, стражи Памира, –
кто Родину в сердце и в мире отнимет?
"Вселенская Русь" [Полынь и солнце, 1933] [2]
Можно обобщить, что коннотации образных во-площений представлений о Родине в художествен-ном мире Алексея Ачаира отразили его стремление выполнять в харбинской диаспоре роль культурно-го героя-просветителя и представителя "сибирско-го областничества". В своем обращении к древним формам русского этнического сознания, вопло-щающим мифологизированные представления о Родине как залоге единства и самобытности рус-ских людей, Ачаир выразил чаяния и надежды старшего поколения дальневосточных эмигрантов. В подобном понимании содержательного наполне-ния образа Родины ему оказались близки А. Паркау и В. Слободчиков [5].
Но назидательный тон, умозрительный харак-тер, многословный дискурс многих стихотворений А. Ачаира, посвященных Родине, стали во многом камнем преткновения в его отношениях с молодым поколением поэтов. Образы "Русской земли", "Вселенской Руси", "Святой Руси" не давали мо-лодежи живых и непосредственных эмоций, необ-ходимых для поощрения и развития патриотиче-ских чувств в условиях китайского окружения, но-вых форм для самовыражения и воплощения своих представлений о Родине. К сожалению, и образ Си-бири, наиболее органичный, живой и емкий у Ачаира, не стал для молодого поколения ориенти-ром — молодежь желала славы, мечтала иметь успех на Западе, среди парижских поэтов, не сумев по-нять патриотической утопии своего наставника.
ЛИТЕРАТУРА
1. Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека / Н.Д. Арутюнова. — 2-е изд., испр. — Москва : Языки русской культуры, 1999. — 896 с. (16+)
2. Ачаир, А. Мне кто-то бесконечно дорог / А. Ачаир. — Москва : Янус-К, 2009. — 428 с. (16+)
3. Горшенин, А. Дорога к дому / А. Горшенин // Сибирские огни. — 2011. — № 8 (16+)
4. Жутикова, Н. К столетию со дня рождения А. Ачаира / Н. Жутикова, Е. Таскина // На сопках Маньчжурии. — Новосибирск, 1996. — № 35. (16+)
5. Забияко, А.А. Дальневосточный фронтир в художественном сознании русских эмигрантов / А.А. Забияко // Русский Харбин: опыт жизнестроительства в условиях дальневосточного фронтира / под ред. А.П. Забияко. — Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2015. — С. 142–158. (16+)
6. Забияко, А.А. Ментальность дальневосточного фронтира: культура и литература русского Харбина : моногр. / А.А. Забияко ; М-во образ. и науки РФ, Амурский гос. ун-т. — Новосибирск : Изд-во Сибирского отд-ния Рос. акад. наук, 2016. — С. 3. (16+)
7. Забияко, А.А. Синэстезия: метаморфозы художественной образности / А.А. Забияко ; Амур. гос. ун-т. — Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2004. — С. 21. (16+)
8. Забияко, А.А. Русский Харбин: опыт жизнестроительства в условиях дальневосточного фронтира / А.А. Забияко, А.П. Забияко, С.С. Левошко ; под ред. А.П. Забияко. — Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2015. — 462 с. (16+)
9. Забияко, А.А. Тропа судьбы А. Ачаира / А.А. Забияко. — Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2007. — 250 с. (16+)
10. Забияко, А.П. На сопках Маньчжурии: русский опыт исхода и диаспоризации / А.П. Забияко // Русский Харбин: опыт жизнестроительства в условиях дальневосточного фронтира / под ред. А.П. Забияко. — Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2015. — С. 3–14. (16+)
11. Забияко, А.П. Начала древнерусской культуры / А.П. Забияко. — Москва : Московские учебники, 2002. — 237 с. (16+)
12. Забияко, А.П. Порубежье / А.П. Забияко // Россия и Китай на дальневосточных рубежах. — Благовещенск : Издво АмГУ, 2010. — Вып. 9. — С. 5–10. (16+)
13. Зализняк, А. Преодоление пространства в русской языковой картине мира / А. Зализняк // Ключевые идеи русской языковой картины мира : сб. ст. — Москва : Языки славянской культуры, 2005. — С. 96–109. (12+)
14. Зализняк, А. Отражение "национального характера" в лексике русского языка / А. Зализняк, И.Б. Левонтина // Ключевые идеи русской языковой картины мира : сб. ст. — Москва : Языки славянской культуры, 2005. — С. 307–335. (12+)
15. Зализняк, А. Ключевые идеи русской языковой картины мира : сб. ст. / А. Зализняк, И.Б. Левонтина, А.Д. Шмелев. — Москва : Языки славянской культуры, 2005. — 544 с. (12+)
16. Зализняк, А. Ключевые идеи русской языковой картины мира / А. Зализняк, И.Б. Левонтина, А.Д. Шмелев // Отечественные записки. — 2002. — № 3. (12+)
17. За плотно закрытой дверью. Дело Алексея Грызова // Человек и закон. — 1992. — № 6–7. (18+)
18. Новый журнал (Нью-Йорк). — 2009. — № 256. (16 +)
19. Росов, В. "Молодая Чураевка" в письмах Георгия Гребенщикова и Алексея Ачаира // Новый журнал (НьюЙорк). — 2009. — № 256. — С. 239–263. (16+)
20. Стефаненко, Т.Г. Этнопсихология / Т.Г. Стефаненко. — Москва : Институт психологии РАН, Академ. проект, 1999. — 320 с. (12+)
21. Таскина, Е.П. Литературное наследие русского Харбина / Е.П. Таскина // Харбин. Ветка русского дерева. — Новосибирск, 1991. (12+)
22. Фэн, Ишань. Любимый Харбин — город дружбы России и Китая / Фэн Ишань // Материалы междунар. науч.— практ. конф., посвящ. 120-летию русской истории г. Харбина, прошлому и настоящему русской диаспоры в Китае (Харбин, 16–18 июня 2018 г.) / отв. ред. Ли Яньлин ; пер. на кит. яз., лит. ред. Чжоу Синьюй [и др.]. — Владивосток : Изд-во ВГУЭС, 2019. — С. 242–250. (12+)
23. Хисамутдинов, А.А. Российская эмиграция в Китае: опыт энциклопедии / А.А. Хисамутдинов. — Владивосток : Изд-во Дальневост. ун-та, 2002. — 360 с. (16+)
24. Шмелев, А.Д. Можно ли понять русскую культуру через ключевые слова русского языка? / А.Д. Шмелев // Ключевые идеи русской языковой картины мира : сб. ст. — Москва : Языки славянской культуры, 2005. — С. 17–24. (12+)
25. Шмелев, А.Д. Лексический состав русского языка как отражение "русской души" / А.Д. Шмелев // Ключевые идеи русской языковой картины мира : сб. ст. — Москва : Языки славянской культуры, 2005. — С. 25–36. (12+)
