PrimaMedia, 22 апреля. Первые зрители посмотрели новый спектакль Приморского академического краевого драматического театра имени Максима Горького "Костюмер" (16+), поставленный режиссером Вадимом Данцигером по одноименной пьесе (16+) британского драматурга, сценариста и писателя Рональда Харвуда. По мнению обозревателя ИА PrimaMedia Александра Куликова, спектакль уже сейчас можно считать легендарным, несмотря на то что прошли только самые первые премьерные показы.
И дело не только в том, что в постановке приняли участие "крейсера" Приморской Горьковки: народный артист РФ Владимир Сергияков (сэр Джон), заслуженный артист РФ Николай Тимошенко (Норман), народный артист РФ Александр Славский (мистер Оксенби) и заслуженный артист РФ Александр Запорожец (Джеффри Торнтон). А еще и в том, что посмотреть такой спектакль было невероятным везением, памятью на все оставшуюся жизнь.
Здесь было все хорошо: и режиссура, и сценография, и музыкальное, а также световое оформление, и игра актеров — и тех, что уже были упомянуты, и тех, что будут упомянуты сейчас: Валерии Запорожец (Миледи), Марины Волковой (Мэдж) и Алины Жариковой (Айрин).
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Личный костюмер сэра Дональда Вулфита
Два слова об авторе пьесы. Ну, не два, конечно, а больше. Ровно столько, чтобы понять, что Рональд Харвуд — особый случай. Родился Харвуд (настоящая фамилия — Хорвиц) в 1934 году в Кейптауне (ЮАР) в семье потомков эмигрантов из Восточной Европы: отец Исаак Хорвицев был сыном моряка литовского происхождения, родителями матери, которую звали Изобель, были польскими эмигрантами.
В 1951 году в возрасте 17 лет Рональд переехал в Лондон, чтобы выучиться на актера. Взять фамилию Харвуд ему посоветовал учитель английского языка, объяснив, что для актера так будет лучше.
Окончив Королевскую академию драматического искусства в Лондоне, в возрасте 21 года Харвуд присоединился к шекспировской труппе сэра Дональда Вулфита, личным костюмером которого прослужил с 1953 года по 1958 год и который стал прототипом сэра Джона в пьесе "Костюмер" (16+). Харвуд написал также биографию актера под многое объясняющим названием "Сэр Дональд Вулфит, Командор Британской Империи: его жизнь и работа в немодном театре" (16+).
В молодости Вулфит служил в различных гастрольных театрах, его заметили. В 1936 и 1937 годах Вулфит выступал в труппе Мемориального театра Шекспира и сыграл восемь главных ролей в первом сезоне, в том числе Гамлета. Как написал в своей книге Харвуд, "исполнение роли Гамлета возвело Вулфита в ранг ведущих актеров". Критик Одри Уильямсон отметила, что Вулфит придавал персонажу "электрический драйв и силу страдания... За каждым жестом и репликой стояла мысль, и снова и снова поражала тонкость деталей".
В известной степени Вулфита можно считать подвижником: гонорары, полученные за свои выступления на Вест-Энде (один из театральных и культурных районов Лондона) и в кино, помогали ему финансировать гастрольные выступления собранной им труппы — Вулфит искренне считал, что Шекспира нужно нести в массы. Во время Второй мировой войны его труппа продолжала гастролировать. Вулфит считал это своим патриотическим долгом перед воюющей с фашизмом нацией. В 1949 году он представил в лондонском мюзик-холле "Бедфорд" 16-недельный сезон "Шекспир по доступным ценам" и с ежедневными аншлагами. Особенно великолепным критики признали его исполнение роли короля Лира. Притом, что труппа, собранная им тогда, была крайне слаба.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Эти и другие мотивы жизни Вулфита можно обнаружить в пьесе "Костюмер", написанной в 1980 году. Сам Харвуд, как вы уже поняли, стал прототипом Нормана, личного костюмера сэра Джона.
Впервые пьеса была поставлена в 1980 году в Манчестере, в Королевском театре "Эксчейндж", в том же году она была перенесена в Королевский театр в Лондоне, а затем поставлена на Бродвее, и везде имела бешеный успех. И с тех пор с завидным постоянством пополняет репертуары самых разных театров во всем мире. Известны также несколько экранизаций, включая экранизацию (16+) 2015 года, где главные роли исполнили Энтони "Ганнибал Лектор" Хопкинс (сэр Джон) и Иэн "Гэндальф" Маккеллен (Норман).
У нас в стране "Костюмер" известен многим по телеверсии спектакля Московского театра имени Ермоловой (1987) с Зиновием Гердтом (Норман) и Всеволодом Якутом (сэр Джон) в главных ролях. Тот спектакль стал легендой.
Кроме "Костюмера", Харвуд известен как сценарист таких фильмов, как "Не промахнись, Ассунта!" (16+) итальянского режиссера Марио Моничелли (в главной роли — Моника Витти), "Пианист" (16+) Романа Полански (в главной роли — Эдриен Броуди) и "Квартет" (12+), поставленный Дастином Хофманом.
Для русского зрителя, конечно, будет интересно узнать, что Харвуд написал сценарий для фильма "Один день из жизни Ивана Денисовича" (16+), поставленный финским режиссером Каспаром Вреде (барон Каспер Густав Кеннет Вреде аф Элимя) в 1970 году. В Финляндии, кстати говоря, фильм не допустили к прокату — вот какие хорошие отношения в то время были у СССР и Финляндии.
В 1989 году Харвуд перевел на английский язык пьесу Чехова "Иванов" (12+). И это тоже дает известную пищу для размышлений.
"Приведите короля Лира"
Разумеется, "Костюмер" — пьеса о театре. Можно уточнить — о Закулисье театра. Ибо Закулисье — это пространство за сценой, куда обычному зрителю дороги нет, но иногда туда всё-таки можно попасть, чтобы увидеть, как создается, например, буря в "Короле Лире" (12+), какие задачи ставятся актерам второго плана, какие внезапные проблемы, не видимые зрителю, возникают и как они решаются. Смотреть спектакль "с той стороны" — всё равно, что открывать Америку, думая, то это — Индия. А бывает и так, что на сцене — трагедия, за сценой — комедия.
За кулисами помреж Мэдж и костюмер Норман по отработанной схеме помогают сэру Джону взвалить на руки давно уже потяжелевшую Корделию. А на сцену ее, легкую, как пушинку, выносит только сэр Джон, он же король Лир. Смешно вдвойне, поскольку это еще и пародия на выступление некой самоназванной балетной примадонны, которая вынуждена танцевать с тремя партнерами, поскольку и двое уже не справляются с поддержкой.
А вот сцена буквально из капустника или из некогда популярной советской телепередачи "Вокруг смеха" (12+). Старый актер, собираясь с силами, никак не решится выйти на сцену, и его партнеры вынуждены прибегать к разным уловкам, чтобы потянуть резину. "Сейчас сюда выйдет король Лир… Сейчас, сейчас… Так что ж он не идет?.. Да слез с коня за пару миль до замка. Решил прогуляться, подышать свежим воздухом… Вот он уже идет… Я слышу шаги короля Лира… Приведите короля Лира!" И только тогда энергично подталкиваемый в спину Норманом и Мэдж, смирившись с неотвратимостью выхода, сэр Джон отправляется на сцену… навстречу очередному небывалому триумфу.
В пьесе этого нет, но есть в спектакле. И знаете, это хорошо, потому что выглядит и смешно, и величественно одновременно. Смешно, потому что… смешно. Как одна из многочисленных театральных баек, собранных Владимиром Николаевичем Сергияковым.
Величественно, потому что… реплики "со сцены" подаются через микрофон с эффектом гулкого эха, парящего в притихшем зале (а где-тот там, в той стороне, и вправду находится реальная сцена театра имени Горького).
Так делают в кино, когда хотят показать величие театра, — тишина и чернота зала, голоса актеров, поднимающиеся к колосникам, гулкое эхо. Ну и крупные планы актеров. На весь экран. Со всеми чувствами и переживаниями.
И вот такой киношный прием (даже несколько) очень грамотно, я бы даже сказал, изысканно и красиво используется в спектакле, который играется на малой сцене. И мало того, что близость зрителей к актерам создает эффект крупных планов. Мы видим пот на лице сэра Джона, сарказм на лице мистера Оксенби и слезы на лице Мэдж.
Здесь эффект крупного плана еще и усиливается (дважды), когда сэр Джон (Владимир Сергияков) произносит реплику, подняв лицо к зажженной лампе с абажуром-колпаком. И те же лампы на длинных шнурах начинаются бешено раскачиваться из стороны в сторону, показывая, какой сильной бомбежке подвергся провинциальный английский город в январе 1942 года (помните дрожащий стакан с водой в "Парке Юрского периода" (12+)? Динозавры идут).
"Костюмер" в Приморской Горьковкею Монолог в лампу. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Или вот такой киношный прием. После чуть было не сорванного "Короля Лира", когда сэра Джона буквально вытолкнули взашей на сцену, начинается бешеное мелькание света, свет то загорается, то гаснет, мелькают, как марионетки, фигуры актеров, звучит тарабарская музыка — и вот уже идет третий акт, сцена бури. Прошло время.
И нам уже показывают, с каким остервенением находящиеся за сценой люди стараются поднять вселенский шум. Крутят ручку барабана, дергают за край железный лист, натянутый на раму, бьют в литавры. Пот льется ручьями, дыхание сбито, руки дрожат, ноги подгибаются, а тут еще и вой сирен, воздушный налет продолжается. Шедевральная буря, короче говоря.
Но тут врывается сэр Джон, и…
Цитата
С э р Д ж о н (вне себя от ярости). Почему не было бури! Мне нужен был ураган и потоки дождя, а у вас — какое-то хлюпанье и посвистывание! Я просил, чтобы грохотало, чтобы раскалывались дубы, — а в ответ только слышал, как мухи пердят! Ведь я — буря! Я — дождь и ветер, огонь и дым, а вы вторили мне жалкой барабанной дробью, пригодной для похорон. О, всевышний, прости их, боже, ибо они не ведают, что творят! Я оглох от тишины. Норман, Норман, ты погубил меня! (Входит в свою гримуборную, провожаемый Норманом.) Я был здесь, совсем рядом, надо было только чуточку подтолкнуть меня, и я стяжал бы великую славу за смелость, но вокруг была пустота, молчание, легкий трепет, брызги, кружение пушинок, шелест мотыльков. Мне требовалась буря, а не мокрая изморось! Надо что-то делать. Я требую объяснения по поводу этой накладки с бурей. (Опускается на кушетку.)
Н о р м а н. Вы довольны — доволен и я. И вечно-то вы жалуетесь, когда все на самом деле в порядке, а сегодня — все в порядке, это не вызывает сомнения. А теперь отдохните.
Сэр Джон укладывается на кушетку. Норман укрывает его пледом, вытирает ему лоб, помогает лечь поудобнее. Затем он зажигает газовую плитку, на которой быстро закипает чайник; он заваривает чай и поит им хозяина.
Н о р м а н. Сейчас у вас перерыв, пока идет сцена ослепления Глостера и до реплики: "Нет, они не могут запретить мне чеканить деньги". Постарайтесь заснуть. Вы справились со всем этим, или, как вы любите говорить, вас заставили справиться, и теперь вам требуется тишина, как сказал глухой статист настройщику фортепьяно. Вы были сегодня великолепны, так считает миледи, она именно так и сказала — "великолепны"! Конечно, я не могу толком оценить сцену бури, но я слышал, как вы произносили: "Нищие, и те в нужде имеют что-нибудь в избытке". Прямо бросило в дрожь. Прошу прощения, сэр, но я не помню, чтоб вы еще когда-нибудь были так переполнены чувством. А Джеффри был весьма бойким шутом. Учитывая его возраст. Держался на авансцене, ни разу не заслонил вас от света, был не так навязчив, как мистер Дэвенпорт-Скотт. Во всех отношениях. Да, еще забавная деталь. В сцене бури, когда мы колотили как безумные и мне приходилось метаться между литаврами и железными листами вроде жонглера, который работает одновременно с мячами и булавами, к нам вдруг присоединился мистер Оксенби. Он самозабвенно стучал и дубасил. Не сказал ни слова и пришел на помощь, когда было нужно. Позднее, незадолго до перерыва, я поблагодарил его. "Заткнитесь, — сказал он не слишком любезно и насмешливо добавил: — Я и сам не знаю, почему так поступил". А я ему на это: "Потому что мы некое братство, а вы — один из нас, хотите вы этого или нет". Так и сказал ему без всякого стеснения. Он голову опустил и зашкандыбал прочь, ну и, конечно, чего-то там пробурчал. Мрачно так. (Пауза.) Еще чаю? Вы не спите, сэр?
С э р Д ж о н. Измотали меня. Свиньи. Ненавижу свиней.
Н о р м а н. Кого это? Кого вы ненавидите? Критиков?
С э р Д ж о н. Критиков? Чтоб я ненавидел критиков? Да я не испытываю к ним ничего, кроме жалости. Стоит ли ненавидеть слабоумных, уродов или покойников? Ублюдки!
Н о р м а н. Тогда про кого вы?
С э р Д ж о н. Что про кого?
Н о р м а н. Кого же вы тогда ненавидите?
С э р Д ж о н. Дай отдохнуть, Норман, не приставай с расспросами. Дай отдохнуть. Только не уходи, пока я не засну. Не оставляй меня одного. (Пауза.) Я совершенно без сил. (Пауза.) Мои дни сочтены.
Дух Шекспира
Экранизация "Костюмера" (16+) 1983 года (режиссер — Питер Йетс, автор сценария — Рональд Харвуд) начинается с очень яркого и запоминающегося эпизода на вокзале. Поезд, в котором едет на гастроли труппа сэра Джона (Альберт Финни), должен вот-вот тронуться. А сэра Джона нет — он опаздывает. Норман пытается договориться с машинистом, но тот непреклонен — расписание есть расписание. И вдруг на весь вокзал раздается громовый голос: "Остановите этот поезд!" Голос принадлежит сэру Джону, величественно шествующему к своему купе. И поезд останавливается.
Вот так, одним эпизодом, зрителю явлено величие актера, прославившегося на всю Британию исполнением роли короля Лира. И с этим ощущением величия зрители воспринимают образ сэра Джона и в дальнейшем. Каким бы странным и нелепым ни было его поведение, он всё равно останется для кинозрителей великим актером, даже еще более великим в своих слабостях, капризах и надвигающемся безумии (которое видят, кажется все, кроме него самого).
В начале спектакля Данцигера, как и пьесы Харвуда, сэр Джон, скорее безумен, чем велик. Свидетельство чему — странное поведение сэра Джона на Рыночной площади, где во время воздушного налета он ведет себя неадекватно: скинув дорогое пальто с меховым воротником, купленное на первых заокеанских гастролях в Торонто, и шляпу, приобретенную у Данна на Пиккадили, топчет их, в точности как король Лир, а затем воздевает руки к небу, совсем как на сцене, когда просит Бога наказать Гонерилью бесплодием, и восклицает: "Сколько мне еще мыкаться?". А пальцы его при этом судорожно бегают, расстегивая пиджак, срывая воротничок и галстук, отрывая пуговицы от рубашки.
Ну что тут скажешь? Устав от бесконечных гастролей, тягот войны, неполноценной труппы, составленной из разнокалиберных актеров, не признанных годными для воинской службы, сэр Джон начинает сходить с ума. И никому, включая случайных зевак на Рыночной площади, врачам городской больницы, Миледи, Мэдж и Норману, не приходит в голову, что сэр Джон как актер достиг наивысшей точки своего существования. Он стал королем Лиром, воплотившегося в великого актера сэра Джона.
Вот он появляется в своей костюмерной, расхристанный, нелепый, с сумасшедшим блеском в глазах и намокшими непричесанными волосами. И — парадокс. Речь его спутана, он не уверен в себе, мечется, нервничает, капризничает, проявляет сомнения и душевную слабость. А мы, зрители, всё сильнее проникаемся величием сэра Джона. "Черт возьми, Холмс, почему?" — "Элементарно, Ватсон!" Перед нами — король Лир, трагический и трогательный, впадающий в детство и обретающий мудрость невинного дитяти, Зевс-громовержец по архетипу и немножечко Фальстаф по характеру.
В пьесе Харвуда события за кулисами перемежаются фрагментами из спектакля "Король Лир". И зрителю видна мысль автора пьесы — сэр Джон и король Лир в конце жизни того и другого сближаются, сходятся в одной точке, как две параллельные прямые в геометрии Лобачевского.
В спектакле Данцигера фрагментов из "Короля Лира" нет (есть голоса "со сцены"). Ну разве что один раз Владимир Сергияков читает отрывок из монолога Лира, делая это в духе традиционного шекспировского театра (и отлично делая). В спектакле Данцигера фокус "Короля Лира" смещается в Закулисье. Птичка не вылетела, зато на фото — сразу два изображения, оба реальные, но наложенные друг на друга. Картинка в итоге получается несколько фантасмагорическая. Вся костюмерная, все закулисное пространство проникнуто духом Шекспира. Здесь не только играют "Короля Лира", здесь каждый персонаж и в реальности несет на себе отпечаток героя какой-нибудь пьесы великого английского драматурга.
Сэр Джон, как было уже сказано выше, — король Лир и немного Фальстаф. Мэдж — Виола, безнадежно влюбленная в герцога Орсио, из комедии "Двенадцатая ночь" (12+). Миледи — Корделия на сцене и немного Оливия из той же "Двенадцатой ночи". Айрин — и Виола, и Оливия одновременно, только моложе, в начале пути.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Владимир Сергияков и Валерия Запорожец. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Джеффри Торнтон — шут короля Лира на сцене и в то же время сэр Эндрю Эгьючик и чуть-чуть Полоний, плетущий схоластические сети из заверений, лести и нижайших просьб прямо в костюмерного сэра Джона. К тому же Александр Запорожец, изображающий Торнтона, имеет личный шекспировский бэкграунд — по молодости он Гамлета игрывал, а позже Полония, а еще Юлием Цезарем и братом Лоренцо.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Александр Запорожец и Владимир Сергияков. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Мистер Оксенби — злодей и бастард Эдмонд на сцене и оскорбленный, похожий на большое обиженное дитя Мальволио в желтых чулках, чью пьесу так и не прочел сэр Джон, несмотря на то что там была роль и для него. "Старомодный лицемер!" — кричит мистер Оксенби прямо в лицо сэру Джону, кляня его тираном. "Бездарности, бездарности", — выкрикивает Александр Славский слово, которого нет в пьесе. Ну, ему можно — народный артист России как никак.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Александр Славский. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Наконец, Норман. С кем из шекспировских героев можно сравнить его? До самого финала пьесы это остается великой тайной. И лишь в самом конце пьесы, в финальном монологе, звучит признание самого Костюмера:
Одно лишь я мог бы сказать про него, но я не скажу этого ни при вас, ни при миледи, ни при ком. Уста молчат. Я не доставляю вам этой радости. И ему тоже. Ему в особенности. Если бы я сказал что следовало, он бы нашел способ сквитаться со мной. Ни одна душа не узнает правды. У каждого из нас своя скорбь, птичка, не у тебя одной! Чем меньше человек, тем горше его скорбь. Думаешь, только ты его любила? А как же я? (Долгая пауза). Нет, здесь не место для смерти. Был у меня друг... (Внезапно оборачивается, словно чувствует сзади чье-то присутствие, но тут же понимает, что он один). Так послушайте, сэр!.. (Молчание. Прижимает к груди тетрадочку и поет). "У кого ума крупица, Тот снесет и дождь и град..." (Смолкает. Стоит, уставившись в пространство). Меркнет свет.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Николай Тимошенко. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Норман был шутом при своем короле Лире — сэре Джоне. И только это дает ему право называть своего короля паскудным стариком и неблагодарной сволочью. Только шут может назвать короля дураком, и ему за это ничего не будет. Разве что повесят однажды ("Бедный Йорик!") или забудут упомянуть в посвящении к ненаписанной книге "Моя жизнь". Только шут может стерпеть от своего короля всё что угодно, сказав про него: "Он столько отдает другим, что и от него можно что-то стерпеть".
Пара слов о тандеме Норман — сэр Джон. По солжившейся традиции, главным в нем является сэр Джон. Хотя возможны и варианты. Скажем, в советской постановке Зиновий Гердт, играющий Нормана, играет первым номером, оставляя второй Всеволоду Якуту, тоже великолепному актеру, однако менее харизматичному и популярному (в "Костюмере" и это имеет определенное значение). В английских экранизациях Норман — болшое дитя, трогательное в своей бесконечной преданностью своему господину.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
В нашем спектакле Николай Тимошенко играет человека, который в известной степени создает себе удобного хозяина, воспитывает его, как Дживс — Вустера (герои известного комического сериала "Дживс и Вустер" (12+), сыгранные Стивеном Фраем и Хью Лори). Для сэра Джона у него всегда припасена вкусная печенька и ласковое слово. А если надо, он и пьеску, предлагаемую сэру Джону прочтет, и вынесет вердикт, позволящий без зазрения совести отвергнуть никому не нужный графоманский хлам.
Актерам и режиссеру удалось создать комфортное взаимодействие двух главных персонажей. Каждый — и Владимир Сергияков, и Николай Тимошенко — играют свое. А вместе они играют какое-то единое целое. В боксе есть термин "бить двоечкой", то есть попеременно наносить один удар правой, а другой удар левой рукой. При этом первый удар является отвлекающим моментом, а второй наносится в нужную точку и с особой силой. Вот такого боксера напомниает тандем Сергияков — Тимошенко. Один вздохнул — другой сказал, один сказал — другой вздохнул.
У каждого героя в спектакле есть наивысшая точка проявления (момент истины), к которой он стремится. И на этом стремлении строится вся роль, ибо "дорога в горы, где каждый виток дороги чуть выше, чем предыдущий ее виток, и виток дороги — еще не итог дороги, но виток дороги важней, чем ее итог" (Юрий Левитанский).
Не знаю, так ли это на самом деле, на пресс-конференции не догадался спросить об этом Вадима Данцигера. Но мне кажется, что это так.
У сэра Джона наивысшая точка даже не смерть, а постижение жизни короля Лира как собственной. У Нормана — понимание того, что со смертью сэра Джона заканчивается и его жизнь.
Уайстан Хью Оден, "Похоронный блюз" (16+)
Часы остановите, отрубите телефон,
Псу костью пасть заткните, пусть не лает он,
Захлопните рояль, под барабанный бой
Гроб провожайте плачущей гурьбой.
Пускай аэроплан, похожий на стрижа,
Напишет: "Умер он", над головой кружа,
Почтовым голубям на шею креп — и в путь,
Всем полисменам — черный бант на грудь.
Он был мой север, юг, мой запад и восток,
Мой ежедневный труд, мой тихий уголок,
Мой полдень золотой и полночь, речь и песнь;
Я думал, нет конца любви, а вышло, есть.
Гасите звезды, звезды — это блажь;
Луну — в картонку, солнцу — демонтаж;
Сливайте океан, сметайте лес.
Всё кончено, на всем поставлен крест.
У Мэдж, всю жизнь любившей сэра Джона, как 40 тысяч сестер, признание в том, что она никогда не была счастлива, служа ему, но это стоило того.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Марина Волкова. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
У Миледи — возможность сказать то, что долгое время копилось в душе: "Господи, ты просто заштатный актер-режиссер, колесящий по провинции, никакой ты не гений, влияющий на умы. Сэр! Миледи! Взгляни на меня — вот я сижу здесь и штопаю трико. Взгляни на себя. Шалашик Лира — хоромы по сравнению с тем, как ты живешь... Меня тошнит от этих холодных вокзалов, холодных поездов, холодных воскресений на Кру, холодной пищи поздно на ночь. Меня тошнит от мысли, что надо упаковываться и распаковываться и штопать трико. Тошнит от запаха заношенных костюмов и нафталина. Особенно же меня тошнит от постоянного чтения статей, где пишут, что я лучшая в плохой труппе, так, на уровне, не более, что я стара, не могу тягаться с тобой и недостойная твоих талантов, меня тошнит от необходимости бодриться и улыбаться. (Пауза). Мне надо было уйти от тебя в Балтиморе во время американских гастролей. Надо было принять предложение мистера Фельдмана и уехать с ним в Голливуд". И услышать в ответ не слова утешения, а очередную сентенцию сэра Джона: "Вообще, я ненавижу кино. Я верю в живое искусство".
У Джеффри Торнтона, актера массовки, — возможность сыграть первую настоящую роль со словами — шута в "Короле Лире". И почувствовать наконец-то, что значит быть актером. Рисковать! Да, он был счастлив, ему нравилось ездить по провинции, у него были свои радости: крикет, зимой — хоккей, хорошенькие женщины, длинные прогулки, еженедельная перемена места, разные сельские пейзажи при разной погоде. И он собирался дожить так до конца, не рваться к высотам, не рисковать. И вдруг испытал актерский риск, актерский кураж, драйв, почувствовал своими интеллигентскими ноздрями "запах крови". И говорит об этом сэру Джону пока еще в старой, намоленной манере "стоящего у фонтана", как принято говорит в балете об актерах миманса: "Простите. Я это к тому, что при случае охотно сыграл бы роли получше. А прибавки жалования мне не надо". Он готов к служению. Путь даже на старости лет.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Николай Тимошенко и Владимир Сергияков. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
Есть момент истины и у Торнтона ("Долой тиранов!"), и у Айрин (сэр Джон на руках ее носил, а значит, ему нужна ее молодость).
И каждый из актеров идет к наивысшей точке своего героя, и именно это позволяет ему шаг шагом выстраивать свою роль в нужном направлении, определенном режиссером. И тогда все роли складываются в единый ансамбль, как это происходит в знаменитом квартете для сопрано, меццо-сопрано, тенора и баритона "Прекрасная дочь любви" в опере Верди "Риголетто" (12+). Так и происходит в спектакле "Костюмер". С той разницей, что в этом ансамбле — семь солистов (у Верди и такое бывает). И все они невероятно хороши и не фальшивят ни единой нотой.
Есть такое понятие — ансамблевый фильм. Это фильм, в котором во всех ролях, включая самые маленькие и эпизодические, заняты актеры-звезды. Спектакль "Костюмер" в Приморской Горьковке можно назвать ансамблевым спектаклем, в который каждый актер внес весь свой жизненный и актерский опыт. А то, что в мужских ролях заняты актеры, проведшие в стенах одного театра не один десяток лет, делает именно этого "Костюмера" чем-то особенным.
Владимир Сергияков, Александр Славский, Александр Запорожец, Николай Тимошенко… "Пилигримы" Бродского, идущие мимо ристалищ, капищ, храмов и баров, шикарных кладбищ, больших базаров, Мекки и Рима, по земле, которую удобрят солдаты и одобрят поэты. Уж не о них ли те самые строки, написанные когда-то "Гамлетом" русской поэзии Борисом Пастернаком?
Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
"Костюмер" в Приморской Горьковке. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
