PrimaMedia, 12 октября. Известный московский режиссер и актер Альберт Хасиев, который в прошлом сезоне поставил в Приморском академическом краевом драматическом театре имени М. Горького шекспировского "Гамлета" (16+), теперь репетирует с актерами Горьковки спектакль "Идиот" (16+) по одноименному роману (16+) Федора Михайловича Достоевского.
Обозреватель ИА PrimaMedia Александр Куликов представляет вниманию читателей материал по мотивам беседы с режиссером-постановщиком о начальном этапе работы над постановкой.
По инсценировке великого Товстоногова
— Первый вопрос — чья инсценировка?
— Георгия Александровича <Товстоногова>. За основу нашего спектакля взята его инсценировка. Я лично ездил в БДТ (Большой драматический театр имени Г.А. Товстоногова — А.К.) и упрашивал дать мне ксерокопированную инсценировку, которой нет в открытом доступе в Интернете. В театре она есть, и мне ее дали. К сожалению, без пометок Георгия Александровича. Инсценировка большая — на три с половиной часа, даже чуть больше. Конечно, ее пришлось немного пересобрать под нынешнее время.
— У Товстоногова очень удачная инсценировка. Она отражает все ключевые моменты романа. Естественно, целиком легендарный спектакль Товстоногова ни в первой, ни во второй редакции мы посмотреть не можем — в Интернете есть только фрагменты второй редакции. Но сохранилась запись радиопостановки, где Мышкина играет Иннокентий Смоктуновский, а Рогожина — Евгений Лебедев. Вот по радиопостановке и можно судить об инсценировке Товстоногова.
И, кстати, во Владивостоке, на Приморской сцене Мариинского театра, была премьера оперы Александра Смелкова (современного композитора) "Идиот" (12+), правда, в концертном исполнении. Либретто написал Юрий Димитрин, автор либретто первой советской рок-оперы "Орфей и Эвридика" (12+), где музыку сочинил композитор Александр Журбин, а главные партии исполнили Альберт Асадуллин Орфей) и Ирина Понаровская (Эвридика). Так вот, за основу либретто смелковского "Идиота" Димитрин, судя по всему, взял инсценировку Товстоногова.
И в этой опере был интересный момент: Фердыщенко (партия баса) на вечере у Настасьи Филипповны Барашковой исполняет романс на стихи капитана Лебядкина, героя "Бесов" (16+), которого Фердыщенко называет своим другом.
Это знаменитые стихи про таракана. Жил на свете таракан, Таракан от детства, И потом попал в стакан, Полный мухоедства.
— Про таракана? Это фантастика! Слушайте, я не слышал эту оперу, но у меня в этой сцене тоже про таракана будут петь. Настасья Филипповна — на приход Рогожина. Это будет "Кукарача" (по-испански la cucaracha означает "таракан" — А.К.), но на русском языке. Вот как я угадал! Значит, что-то такое напрашивалось.
Альберт Хасиев после генерального прогона "Гамлета". Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
— Но ведь мы иногда так и говорим: "У каждого свои тараканы в голове". Про героев "Идиота" так можно сказать? Про князя Мышкина, например? Почему его называют идиотом? Почему он сам себя так называет? Из-за болезни? Или есть другая причина? Как вы считаете?
— Да нет, тут не о болезни речь идет. Мне кажется, тут о другом. О разладе в человеке, о разладе в природе человека. О том, что на самом деле мы забыли об истинной природе человека… Настоящего человека забыли. Забыли о том, что это такое — человек.
И поэтому истинный человек кажется нам совершенно ненормальным. Непривычным в нашем мире. А он-то на самом деле и есть настоящий человек, каким его задумал Бог. Я бы так сказал.
И вот он оказывает в нашем мире — в мире страстей и пороков. И выясняется, что он, честно говоря, и не нужен сегодня никому. Он не нужен людям, к которым пришел. Он для них какой-то неприятный, даже опасный. Хотя они к нему тянутся (подобно тому, как тянутся к Жану-Батисте Греную, облившему себя духами, в финале "Парфюмера" (18+) нищие, растаскивая его на части).
В этот момент убери его совсем, и что тогда останется в сухом остатке? Что изменится? Трудно сказать.
Князь Мышкин вторгается в общество, которое уже сформировалось и существует по своим законам, со своей подлостью, со своей радостью, со своим представлением о счастье.
И вдруг появляется человек, абсолютно счастливый, как ребенок. С моей точки зрения, Мышкин — абсолютно счастливый человек, живущий по своим правилам. Причем он может себе это позволить. Ему ведь ничего не надо, в принципе.
Он приезжает в Россию с одним узелком в руках. И вдруг этот человек, которому ничего не надо, который полностью счастлив, попадает в среду, которую он не знает.
— Про такого говорят: "Совершенно не знает жизни", имея в виду, что не умеет лгать, обманывать, воровать, жить ради себя…
— Конечно, он в этой среде чужой, но в то же время свой. Вот такой парадокс.
— Достоевскому удалось написать роман о совести, принявшей человеческий облик. И подобно тому, как герои романа вынуждены считаться с Мышкиным, мы так или иначе считаемся с совестью.
— В романе у Мышкина есть такая фраза: "Я в этом мире недавно, я только сейчас лица вижу". Он же не знает этого мира! Он знает только мир детства. Он совершенный ребенок, маленький такой, вышедший на двор после болезни. И вот он, этот совершенный ребенок, сталкивается со взрослым миром и становится несчастным, сталкиваясь с несчастием большого взрослого мира. Ему постоянно хочется кого-то вытащить, кому-то помочь, кого-то спасти. Но как? Как помочь тому, спасти этого? И Мышкин всё время видит сплошное горе. Абсолютно всегда и везде.
"Человек должен расти в любви"
— Кто в спектакле будет играть Мышкина?
— Артем Агафонов. Мне кажется, у него абсолютно открытое, доброе лицо. А Артеме какая-то правда, какая-то чистота, наивность детская. Что-то в нем есть пока еще неискалеченное и неиспорченное.
Когда я пришел в театр, мне рассказывали про Артема, что к нему все подходят, дают советы и тому подобное. И он не знает, куда себя деть. И этого слушает, и того, и боится при этом кому-то не угодить невниманием.
В "Гамлете" у меня он играет Лаэрта, а здесь он — Мышкин. Мне кажется, я абсолютно от него иду. От его психофизики, от его характера, и стараюсь найти через него те самые предлагаемые обстоятельства, события и реакции, которые написаны у Достоевского. Чтобы Артем нашел это в себе.
На самом деле это очень сложный путь, потому что в Мышкине всегда присутствует его болезненное состояние. Когда я читал "Идиота", то постоянно думал: "Ну почему? Ну, над тобой же все смеются, все издеваются. Ну, ответь ты им. Ну, скажи что-нибудь в ответ". И он отвечает, но по-другому. И по-другому ведет себя. Какой-то совершенно забытый нами образ человека. Какой-то забытый.
Артем Агафонов (в центре) в роли Лаэрта в "Гамлете". Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
— Хорошо, ну тогда, если Мышкин не отвечает, за него отвечают, может быть, другие. Рогожин, например.
— Парфен Рогожин — еще одна искалеченная судьба. Ведь мальчик рос в семье деспота. Отец — деспот, бил Парфена. Брат — хитрец и подлец. Мать бедная, слова не могла сказать, головы поднять не смела. Парфен же, кроме кнута, ничего не знал. И унижения. Постоянные унижения. По сути, Парфен — такой же девственный, как и Мышкин. Жил в доме, где нет любви, а одно деспотическое воспитание.
Ему ведь деньги не нужны на самом деле. Нет, они ему нужны, конечно, однако они служат ему для иной цели. Он, как и Мышкин, "вопреки". Он не такой, как его брат, не такой, как отец, он другой. Вопреки им. Мало того, он ведь готов меняться. Однако страсти, в нем заложенные, берут верх. То есть та самая природа, которая была заложена в нем с детства. Всё-таки человек должен расти в любви.
Настасья Филипповна, Ганя, Рогожин
— Ваш спектакль строится на аутентичном историческом материале или вы этот материал как-то осовремениваете, переводите на язык сегодняшнего дня?
— Если говорить о декорациях, костюмах и музыке, то это классическая история. Но, если говорить о сегодняшних молодых людях, сегодняшних ритмах, сегодняшних реакциях на определенные поступки, то сегодняшний день в постановке, конечно, проявляется. И я как молодой режиссер закладываю это. И молодые артисты, играющие Мышкина, Настасью Филипповну, Рогожина и Аглаю, конечно, играют свои роли не так, как делали раньше, до них. Но играть, как раньше, и невозможно, и не нужно. Как говорил Вахтангов, "традиция — это хорошо сохранившийся труп". Традиции надо знать, но всё равно требуется что-то новое.
— В спектакле Товстоногова практически всё было построено на Смоктуновском. Его Мышкин бал основой, на которой строилось всё действие. А как у вас?
— У нас тоже в центре — Мышкин.
Конечно, я размышлял на эту тему. Некоторые режиссеры, насколько я знаю, брали линию Настасьи Филипповны, потому что хотели рассказать о ее жертвенности, о ее великой, божественной жертве.
Она, конечно, приносит эту жертву и понимает жертвенную любовь Мышкина (и понимает это, а вот Аглая нет). И она приносит эту жертву. Приближается к Мышкину, однако в ней всё равно остается множество страстей, которые ее захлестнули.
Настасья Филипповна — жертва. Но это какое-то двоякое состояние. Не зря ведь Аглая говорит ей: "Вы купаетесь в своей жертвенности, вы любите свою жертвенность". А почему нельзя просто взять и уехать? Уйти в монастырь? Отпустить Мышкина? Ну, бросила деньги Рогожина в камин, ушла от Тоцкого… А всё равно ведь катается на дорогой тройке… Ее не отпускают прежние страсти. Она не может их отпустить. И у нее в душе происходит свой раздрай.
Тут есть еще немножко чисто женского чувства. Настасья Филиппова поступают назло. Назло себе, назло всем "этим". Чтобы еще ниже упасть. Мышкин ее благородной дамой сделал. А она с Рогожиным убегает, чтобы назло всем показать, что она уже совсем падшая. То есть назло вам всем иду до самого края, до гибели в прямом, а не в переносном значении. И знаю, что погибну, а всё равно иду.
— Они всё время на грани. И Юлия Борисова в фильме Пырьева примерно так и играла. Когда она говорила, возникало ощущение, что она сейчас может засмеяться или заплакать.
— И ее крик — это плач, даже рыдание.
— Но интересен и Ганя Иволгин, конечно. У Пырьева Ганя даже симпатию какую-то вызывает. Может быть, из-за игры Никиты Подгорного.
— А у меня Ганя вызывает только жалость. Мне его жалко. Ведь он, по сути, маленький человек.
— Премногомалозначащий?
— Да, премногомалозначащий. Его всё время тыкают в то, что он ничтожество. И Настасья Филипповна, и генерал Епанчин, и все остальные. А он хочет быть наравне со всеми. И думает, что в этом мире всё меряется только деньгами. И поэтому пытается стать богатым.
У Гани есть желание власти, и деньги в этой ситуации вторичны. Деньги обеспечат ему эту власть. Он хочет, чтобы не им командовали, а он — другими. Он этому у генерала Епанчина учится, ведь тот тоже неблагородного происхождения, из солдатских детей, но вот сумел постепенно попасть в "тузовое" общество Петербурга, женившись на Лизавете Прокофьевне Мышкиной, последней из княжеского рода Мышкиных.
— А кто Ганю играет?
— Евгений Сидоров.
Евгений Сидоров в роли Розенкранца в "Гамлете". Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
— Это его роль, определенно. Но уже на каком-то новом витке его актерского развития. Интересно, что получится. А кто Настасья Филипповна?
— Ксения Голубева. Тут и возраст, кстати говоря, играет роль. Настасья Филипповна молодая всё-таки.
С выбором актрисы на роль Настасьи Филипповны, честно скажу, непросто было. Характер у персонажа очень сложный. Голубева внешне очень видная такая… Но вот сидим мы как-то, читаем инсценировку, и один из артистов говорит: "Ну, она такая добрая в жизни". Добрая… А от нее требуется совершенно иное. И Ксения вроде как встает на эти рельсы, но жизненная натура дает о себе знать.
Однако, если она хоть процентов на 50 сделает себя Настасьей Филипповной, это будет мощный рывок в ее актерской карьере.
— Ну да, актеру бывает полезно в чем-то сломать свою натуру, как бы перепрыгнуть в иное измерение.
— Да, найти в себе что-то иное, подсмотреть это в других людях. Роль очень сложная. На мой взгляд, одна из сложнейших наряду с ролью Мышкина. Тем более что обе эти роли очень взаимосвязаны. Исполняя свою роль, ты работаешь и на партнера. И наоборот.
Ксения Голубева. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
— Ну и о Рогожине, конечно, надо поговорить. Рогожин — это…
— Сергей Коврижных. Во-первых, он мужик. Такой конкретный мужик, а это осень важно для этой роли. Во-вторых... Знаете, лет 10—15 назад он Мышкина мог бы сыграть, мне так кажется.
— Ну, он и играет Иешуа в "Мастере и Маргарите" (16+). Героя, близкого по духу Мышкину…
— На самом деле, он очень душный, добрый, чистый, замечательный человек, но в то же время он мужик. Хотя и безумно чувственный. Он понимает, что такое любовь. И вот всем этим вместе он мне понравился.
— В спектакле "Фрегат София" (16+) он очень хорошо показывает разные степени любви. Он там очень пластичен, и при этом силен физически. И партнерша у него была невероятно пластична. Минут двадцать средствами балета они показывают любовь, и не просто любовь! Они показывают секс, но очень красиво и даже целомудренно.
— Не видел еще этот спектакль, обязательно посмотрю. Коврижных — настоящий артист. И даже не в смысле "этакий Актер Актерыч". В нем чувствуется хорошая актерская природа. Он очень скромный, но ему как актеру этот только в плюс. Меня это радует.
Сергей Коврижных в спектакле "Фрегат "София". Фото: официальный сайт Приморского академического краевого драматического театра им. М. Горького
Не знаю, как сложится, тьфу-тьфу. Когда ты выпускаешь спектакль, особенно такого масштаба, как "Гамлет" или "Идиот", это делается не на один раз — сыграл и всё. Эта история тянется, и, дай Бог, дотягивается до определенного понимания того, что же она значит.
Светлая трагедия
— В своем "Гамлете" вы сумели сделать Гертруду значимой фигурой. Ведь у Шекспира и Гертруда, и Офелия, скажем прямо, фигуры подчиненные. Понятно, что во времена Шекспира женские роли играли мальчики, а они всё-таки не были женщинами. Современный театр позволяет сделать героинь-женщин самодостаточными фигурами. Вам удалось выстроить линию Гертруды и Клавдия, исходя из взаимоотношений женщины и мужчины, у вас они любят друг друга. И это стало небольшим открытием. Как в шахматах, когда в известном всем дебюте появляется новинка, которая заставляет задуматься, а как играть дальше. В "Идиоте" нас ожидает что-нибудь неожиданное?
— А я не знаю. Может быть, для вас будет новинкой или даже открытием то, что для меня является естественным. Может быть, то, что я вижу, лишь раскрытие определенного персонажа или его поведение в тот или иной момент. Пока я задумывался только о решениях некоторых эпизодов.
Я думал, например, над тем, как решать сцену приступа Мышкина, и понял, что это нельзя решать физиологически: трястись и пену изо рта пускать. Я думал о сцене приступа и нашел ответ в романе. Говорить о решении сцены сейчас не буду, вы всё увидите сами. Но в романе Достоевский описывает, что, попадая в приступ, Мышкин попадает в мир какого-то счастья, ощущает какую-то красоту вокруг себя.
И вот от этого я и пошел. Я подумал: "Ой, как хорошо! Не надо нам здесь патологии, не надо медицины, а надо придумать другое решение".
— А думаете, например, о раскрытии второстепенных персонажей? Фердыщенко, например.
— Инсценировка не такая большая, чтобы раскрыть Фердыщенко. Вообще я думаю о какой-то сцене для него, но не знаю, встанет она в действие или не встанет, получится или не получится. Вот вы рассказываете, как в опере Фердыщенко поет про таракана. А я бы хотел, чтобы этот опустившийся человек вдруг сел за рояль и сыграл что-нибудь такое красивое. Чтобы мы поняли, что он не просто приживала, не просто спившийся, никчемный человечишко, а человек, в котором какая-то жизнь была, какая-то непростая судьба.
— В опере замечательная партия у того же Лебедева. Там все передается через особый голос, такой кричащий, даже вопящий. Уже в этом характер персонажа виден. Но опера — это опера. Там голос — главное средство для передачи характера персонажа. А в драматическом театре таких возможностей нет. Наоборот, там вопящий голос зачастую является признаком того, что актер переигрывает.
— У нас, конечно, таких средств, как в опере нет, зато есть средства сложнее: через человеческую душу, через человека как такового, через артиста как-то раскрыть, даже придумать сцену. Не в смысле решения и формы, а с точки зрения самой ситуации и отношений, которые в ней складываются.
— Когда начали работать над постановкой?
— 2 сентября приехал во Владивосток. 3-го приступил к работе.
— Можно сказать, что взаимопонимание с актерами уже есть?
— О, что вы! Я приехал, они так рады были, очень меня ждали. Да я и сам сильно соскучился по театру, по людям. Поэтому никаких притирок не было. Все сразу включились в работу. Причем работают очень упорно.
Есть люди, с кем я не работал на "Гамлете". Например, Николай Петрович Тимошенко. Он сам по себе такой отстраненный человек, человек "внутри себя", к тому же еще и режиссер. Я очень переживал, найдем ли мы общий язык. И до сих пор переживаю.
Но вот мы репетировали недели две, и я стал замечать у него улыбку, стал замечать, что ему нравится, он начинает предлагать что-то, что он включается в процесс и начинает доверять мне как режиссеру. Для меня это было очень важным.
— Он генерала Епанчина играет?
— Да.
— А если в целом, то какова концепция ваше постановки? Воспитание чувств, прямое обращение к зрителю или, наоборот, завуалированное? Всегда, когда ставится классика, возникает вопрос: "Зачем? Что в этой давней истории актуально для нас, сегодняшних?"
— В принципе, эта история актуальна. Это было предложено Ефимом Семеновичем <Звеняцким>. Это его выбор, и выбор точный. Я сам долго думал: "Почему, почему, почему, почему это актуально?" И чем дольше я жил с этим романом, с этой пьесой, тем больше убеждался, что так оно и есть — я стал обращать внимание на неприкрытую агрессию в обществе, порой больную, возникающую от какой-то усталости, безнадежности, лицемерия и так далее.
Ефим Звеняцкий. Фото: Осипчук Дмитрий, ИА PrimaMedia
И я понял, что, может быть, это и есть некий ключ к пониманию того, что должен увидеть зрительный зал.
Я и в себе увидел эту ненависть, эту злость, это чувство наживы, эти страсти — всё, что князь Мышкин волей-неволей проецирует через свое поведение, через свое отношение к людям, через свои поступки.
И в пьесе с героями может быть то же самое, что было со мной, когда я читал роман. Я ведь тоже думал: "Ну, вот Мышкин. Добрый, прекрасный, замечательный человек, которого нам так не хватает. Ведь нам так хочется какой-то доброты, чистоты. И в то же время я думал: "А в чем хоть какой-то катализатор? Где конфликт? В чем бы его найти?" И мне этот вопрос как бы становился комом в горле.
И я начал понимать, что Мышкин живет во мне, что я замечаю в людях, да и во всем мире много не очень хорошего. И дай Бог! Если ты это замечаешь, то уже хорошо.
Солженицын говорил: "Надо жить не по лжи". Ну, давайте попробуем. Это же страшный мир, где все друг друга предают, используют. А тут появляется человек, который режет правду-матку. От этого с ума сойти можно!
Герман Гессе по поводу Достоевского писал так: "Достоевского надо читать, когда мы глубоко несчастны, когда мы исстрадались до предела наших возможностей и воспринимаем жизнь, как одну-единственную пылающую огнем рану, когда мы переполнены чувством безысходного отчаяния".
То есть Достоевский нужен в момент краха, в момент падения и безнадежности, и тогда сами страдания человека приведут его к чистоте и очищению. Именно через нашу христианскую историю, через крест, через страдания, через смерть мы и очистимся. Это всё высокопарные слова, конечно, но в них видится некая непреложная истина.
Цитата
Труден путь, ведущий человека к его совести, почти все преступают ее законы, противятся ее власти, тяжко обременяют себя и гибнут от ее угрызений, но для каждого в любой миг открыт тайный путь, который наполняет жизнь смыслом и облегчает смерть. Одни до тех пор неистово грешат против совести, пока не пройдут через все круги ада и не осквернят себя до предела, чтобы в конце со вздохом облегчения осознать заблуждение и пережить минуту душевного преображения. Другие живут со своей совестью в полном согласии. Их мало, этих святых счастливцев, и, какая бы с ними ни приключилась беда, она затрагивает их только извне и никогда не поражает в сердце, они всегда сохраняют чистоту, и улыбка не сходит с их лица. Таков князь Мышкин.
Герман Гессе, "О Достоевском" (12+)
— В романе ужасный финал. Смерть Настасьи Филипповны. Сумасшествие Мышкина. А у вас в спектакле как будет?
— Ну вот не хотелось бы, чтобы финал был ужасный. Хотелось бы, чтобы в финале, наоборот, было ощущение какого-то света, какой-то чистоты. Хочется добиться светлого финала. Да, смерть, да сумасшествие… И всё-таки от трагедии в финале не должно быть тяжело на душе. Вот такой парадокс, как мне кажется. Всё равно трагедия должна очищать, освобождать. В ней должно быть что-то светлое. Абсолютно светлое.
